Амеде Ашар - В огонь и в воду

— Оно надписано, дитя мое, на другом конверте. Ты его увидишь, когда, если дело будет касаться твоей жизни или твоей чести, разорвешь верхний конверт. Тогда, только тогда, иди к этому господину и он тебе поможет.

— Но если его уже не будет в живых?

Графиня побледнела.

— Если окажется, что он умер, сожги письмо и положись на Бога…

Она положила руки на голову сына, все ещё стоявшего перед ней на коленях, призвала на эту голову благословение свыше и, сдерживая слезы, раскрыла ему объятия. Он бросился к ней на грудь и долго, долго она прижимала его к сердцу, готовому разорваться на части.

В минуту отъезда, когда все уже было готово, Агриппа отвел своего воспитанника в сторону и сказал с довольным видом, не без лукавства:

— И я тоже хочу оставить вам память, граф: это добыча, взятая у врага, и, легко может случиться, вы будете рады, найдя у себя в кармане лишние деньги.

И старик протянул ему длинный набитый кошелек.

— Это что такое? — спросил Югэ, встряхивая кошелек и не без удовольствия слыша приятный звон внутри него.

— Как же вы забыли, что я по справедливости в воспитательных целях брал выкуп с мошенников, которые пробовали залезть в наш сундук, в котором ничего не было?

— Как! Эти опыты на живых душах, как ты говорил.

— Именно! И вот их результат. Я брал подать с мошенников, а честных награждал подарком. Вы можете убедиться, что равновесия между добром и злом не существует! Зло сильно перетягивает. У вас в руках теперь и доказательство: у меня ведь было кое-что на уме, когда я изучал таким способом человечество.

— А если бы ты ошибся, ведь ты бы разорил нас! — сказал Югэ, смеясь от души.

— Граф, — возразил старик, — рассчитывать на бесчестность — все равно что играть поддельными костями… Совесть даже упрекает меня.

— Я всегда думал, что Агриппа — великий философ, — сказал, подходя к ним, Коклико, слышавший их разговор.

— Этот честно наполненный кошелек пусть будет неприкосновенным запасом на случай крайней нужды, — заключил Коклико, опуская кошелек к себе в карман.

— Разве и ты тоже едешь? — спросил Югэ, притворяясь удивленным.

— Граф, я такой болван, что, если бы вы бросили меня здесь, то я совсем бы пропал. Ну, а в Париже, хотя я его совсем не знаю, я ни за что не пропаду.

И, дернув Югэ за рукав, он указал на Кадура, который выводил из конюшни пару оседланных лошадей.

— И он тоже едет с нами, — прибавил он, — значит, нас будет трое рыскать по свету.

— Бог любит �