Василий Жуковский - Том 1. Стихотворения

Однажды наш поэт Пестов*,
Неутомимый ткач стихов
И Аполлонов жрец упрямый,
С какою-то ученой дамой*
Сидел, о рифмах рассуждал,
Свои творенья величал, —
Лишь древних сравнивал с собою

И вздор свой клюквенной водою,
Кобенясь в креслах, запивал.
Коснулось до Пиндара слово!
Друзья! хотя совсем не ново,
Что славный был Пиндар поэт
И что он умер в тридцать лет,
Но им Пиндара жалко стало!
Пиндар великий! Грек! Певец!
Пиндар, высоких од творец!
Пиндар, каких и не бывало,
Который мог бы мало-мало
Еще не том, не три, не пять,
А десять то́мов написать, —
Зачем так рано он скончался?
Зачем еще он не остался
Пожить, попеть и побренчать?
С печали дама зарыдала,
С печали зарыдал поэт —
За что, за что судьба сослала
Пиндара к Стиксу в тридцать лет!
Лакей с метлою тут случился,
В слезах их видя, прослезился;
И в детской нянька стала выть;
Заплакал с нянькою ребенок;
Заплакал повар, поваренок;
Буфетчик, бросив чашки мыть,
Заголосил при самоваре;
В конюшне конюх зарыдал, —
И словом, целый дом стенал
О песнопевце, о Пиндаре.
Да, признаюся вам, друзья,
Едва и сам не плачу я.
Что ж вышло? Все так громко выли,
Что все соседство взгомозили!
Один сосед к ним второпях
Бежит и во́пит: «Что случилось?
О чем вы все в таких слезах?»
Пред ним все горе объяснилось
В немногих жалобных словах.
«Да что за человек чудесный?
Откуда родом ваш Пиндар?
Каких он лет был? молод? стар?

И что о нем еще известно?
Какого чину? где служил?
Женат был? вдов? хотел жениться?
Чем умер? кто его лечил?
Имел ли время причаститься?
Иль вдруг свалил его удар?
И словом — кто таков Пиндар?»
Когда ж узнал он из ответа,
Что все несчастья от поэта,
Который между греков жил,
Который в славны древни годы
Певал на ска́чки греков оды,
Язычник, не католик был;
Что одами его пленялся,
Не понимая их, весь свет,
Что более трех тысяч лет,
Как он во младости скончался, —
Поджав бока свои, сосед
Смеяться начал, да смеяться
Так, что от смеха надорваться!
И смотрим, за соседом вслед
Все — кучер, повар, поваренок,
Буфетчик, нянька и ребенок,
Лакей с метлой, и сам поэт,
И дама — взапуски смеяться!
И хоть я рад бы удержаться,
Но признаюся вам, друзья,
Смеюсь за ними вслед и я!

О Воейков! Видно, нам
  Помышлять об исправленье!
Если должно верить снам,
  Скоро Пиндо-преставленье,
Скоро должно наступить!
  Скоро, предлетящим громом,
Аполлон придет судить
  По стихам, а не по томам!

Нам известно с древних лет,
  Сны, чудовищей явленья
Грозно-пламенных комет
  Предвещали измененья
В муравейнике земном!
  И всегда бывали правы
Сны в пророчестве своем.
  В мире Феба те ж уставы!

Тьма страшилищ меж стихов,
  Тьма чудес… дрожу от страху!
Зрел обверткой пирогов*
  Я недавно Андромаху.
Зрел, как некий Асмодей
  Мазал, вид приняв лакея,
Грозной кистию своей
  На заклейку окон Грея.*

Зрел недавно, как Пиндар,*
  В воду огнь свой обративши,*
Затушил в Москве пожар,*
  Всю дожечь ее грозивший.*
Зрел, как Сафу бил голик,*
  Как Расин кряхтел под тестом,
Зрел окутанный парик
  И Электрой и Орестом*.

Зрел в ночи, как в высоте
  Кто-то, грозный и унылый,
Избоченясь, на коте
  Ехал рысью; в шуйце вилы,
А в деснице грозный Ик;
  По-славянски кот мяукал,
А внимающий старик*
  В такт с усмешкой Иком тукал.

Сей скакун по небесам
  Прокатился метеором;
Вдруг отверзтый вижу храм,
  И к нему идут собором
Феб и музы… Что ж? О страх!
  Феб — в ужасных рукавицах,
В русской шапке и котах;
  Кички на его сестрицах!

Старика ввели во храм,
  При печальных Смехов ликах
В стихарях амуры там
  И хариты в черевиках!
На престоле золотом
  Старина сидит богиня;
Одесную Вкус с бельмом,
  Простофиля и разиня.

И как будто близ жены,
  Поручив кота Эроту,
Сел старик близ Старины,
  Силясь скрыть свою перхоту.
И в гудок для пришлеца
  Феб ударил с важным тоном,
И пустились голубца*
  Мельпомена с Купидоном.

Важно бил каданс старик
  И подмигивал старушке*;
И его державный Ик
  Перед ним лежал в кадушке.
Тут к престолу подошли
  Стихотворцы для присяги;
Те под мышками несли
  Расписные с квасом фляги;

Тот тащил кису морщин,
  Тот прабабушкину мушку,
Тот старинных слов кувшин,
  Тот кавык и юсов кружку,
Тот перину из бород,
  Древле бритых в Петрограде;
Тот славянский перевод
  Басен Дмитрева в окладе.*

Все, воззрев на Старину,
  Персты вверх и, ставши рядом:
«Брань и смерть Карамзину! —
  Грянули, сверкая взглядом. —
Зубы грешнику порвем,
  Осрамим хребет строптивый!
Зад во утро избием,
  Нам обиды сотворивый!»

Вздрогнул я. Призра́к исчез…
  Что ж все это предвещает?
Ах, мой друг, то глас небес!
  Полно медлить… наступает
Аполлонов страшный суд,
  Дни последние Парнаса!
Нас богини мщенья ждут!
  Полно мучить нам Пегаса!

Не покаяться ли нам
  В прегрешеньях потаенных?
Если верить старикам,
  Муки Фебом осужденных
Неописанные, друг!
  Поспешим же покаяньем,
Чтоб и нам за рифмы — крюк
  Не был в аде воздаяньем.

Мук там бездна!.. Вот Хлыстов*
  Меж огромными ушами,
Как Тантал среди плодов,
  С непрочтенными стихами.
Хочет их читать ушам,
  Но лишь губы шевельнутся,
Чтобы дать простор стихам, —
  Уши разом все свернутся!

Вот, на плечи стих взгрузив,
  На гору его волочит
Пустопузов*, как Сизиф;
  Бьется, силится, хлопочет,
На верху горы вдовец —
  Здравый смысл — торчит маяком;
Вот уж близко! вот конец!
  Вот дополз — и книзу раком!..

Вот Груздочкин-траголюб*
  Убирает лоб в морщины
И хитоном свой тулуп
  В угожденье Прозерпины
Величает невпопад;
  Но хвастливость не у места:
Всех смешит его наряд,
  Даже фурий и Ореста!

Полон треску и огня
  И на смысл весьма убогий,
Вот на чахлого коня
  Лезет Фирс коротконогий*.
Лишь уселся, конь распух.
  Ножки вверх — нет сил держаться;
Конь галопом; рыцарь — бух!
  Снова лезет, чтоб сорваться!..

Ах! покаемся, мой друг!
  Исповедь — пол-исправленья!
Мы достойны этих мук!
  Я за ведьм, за привиденья,
За чертей, за мертвецов;
  Ты ж за то, что в переводе
Очутился из Садов*
  Под капустой в огороде!..

   О мой Ареопаг священный,
   С моею музою смиренной
   Я преклоняюсь пред тобой!
   Публичный обвинитель твой,
Малютка Батюшков, гигант по дарованью,
   Уж суд твой моему «Посланью»
   В парнасский протокол вписал
    За скрепой Аполлона,
И я к подножию божественного трона
   С повинной головой предстал,
    С поправками «Посланья»
   И парой слов для оправданья!
Прошу, да пред него и Аристарх-певец

   С своею критикой предстанет,
И да небесный Феб, по Пинду наш отец,
На наше прение негневным взором взглянет!
За что ж о плане ты, мой грозный судия,
Ни слова не сказал? О, страшное молчанье!
Им муза робкая оглушена моя!
   И ей теперь мое «Посланье»
Уродом кажется под маской красоты!
Злодей! молчанием сказал мне больше ты
Один, чем критиков крикливое собранье
Разбора строгого шумящею грозой!
   Но так и быть, перед тобой
    Все тайные ошибки!
О чем молчишь — о том и я хочу молчать!..
Чтоб безошибочно, мой милый друг, писать,
   На то талант твой нужен гибкий!
Дерзнет ли свой листок он в тот вплести венец?
Ужасный стих! так ты воскликнул, мой певец!
   И музы все с тобой согласны!
Да я и сам кричу, наморщившись: ужасный!
Вотще жую перо, вотще молюсь богам,
Чтоб от сего стиха очистили «Посланье»!
Напрасное пера невинного жеванье,
Напрасные мольбы! — поправь его ты сам!
Не можешь? Пусть живет векам на посмеянье!
Кто славы твоея опишет красоту!
Ты прав: опишет — вздор, написанный водою,
А твоея — урод! Готов одной чертою
Убить сей стих! Но, друг! смиренную чету
Двух добрых рифм кто разлучить решится?
Да, может быть, моя поправка пригодится?..
Кто славных дел твоих постигнет красоту? —
Не лучше ли? Прими ж, мой друг, сию поправку,
   А прежний вздорный стих в отставку.
Что далее?.. Увы! я слышу не впервой,
   Что стих: Дробила над главой
Земных народов брань, и что ж еще: державы! —
Смешной и темный стих! Быть может, бес лукавый,
    Моих баллад герой,
Сшутил таким стихом коварно надо мной.
Над искусителем себя мы позабавим
Балладой новою, а стих хоть так поправим:

Ниспровергала, враг земных народов, брань!..
Нет! выше бурь венца… Ты здесь, мой друг, в сомненье;
Но бури жизни есть для всякого певца
Не запрещенное от Феба выраженье!
А бури жизни, друг, чем лучше бурь венца?
Итак, сомнение приняв за одобренье,
Я с бурями венца отважно остаюсь —
Вверяясь твоему сомненью,
Спокойно на брегу с моей подругой ленью
  Сижу и бурям критики смеюсь.
Другой же стих — твоя, а не моя погрешность;
Затмила, кажется, рассудок твой поспешность:
   Ведь невнимательных царей
В Посланье нет! лишь ты, по милости своей,
   Был невнимательный читатель;
А может быть, и то, что мой переписатель
    Царей не отделил
   От их народов запятою
   И так одной пера чертою
   Земной порядок помутил.
Итак — здесь виноват не я, а запятая,
   И критика твоя косая. —
Под наклонившихся престолов царских сень
Народы ликовать стекалися толпами.
   По мненью твоему, туман.
Прости! но с критикой твоей я не согласен,
И в этих двух стихах смысл, кажется мне, ясен!
Зато другие два, как шумный барабан,
Рассудку чуждые, лишь только над ушами
Господствуют: мой трон у галлов над главами,
     Разгрянувшись…
   Своими страшными кусками
Подобен сухарю и так же сух, как он.
Словечко вспыхнул мне своею быстротою
Понравилось — винюсь, смиряясь пред тобою;
   И робкою пишу рукою:
Вспылал, разверзнувшись как гибельный волкан.
   Но чем же странен великан,
С развалин пламенных ужасными очами
   Сверкающий на бледный свет? —
Тут, право, милый друг, карикатуры нет!

  Вот ты б, малютка, был карикатура,
  Когда бы мелкая твоя фигура
   Задумала с развалин встать
   И на вселенну посверкать.
А тень огромная свирепого тирана…
   Нет… Я горой за великана!
Зато, мой друг, при сих забавных трех стихах
Пред критикой твоей бросаю лирой в прах
И рад хоть казачка плясать над их могилой:
      Там все…
И вот как этот вздор поправил Феб мой хилый:
Там все — и весь, и град, и храм — взывало: брань!
Все, раболепствуя мечтам тирана, дань
К его ужасному престолу приносило…
Поправка — но вопрос, удачна ли она?
И мздой свою постель страданье выкупало!
Конечно, здесь твой вкус надменный испугало
Словечко бедное: постель? Постель бедна
Для пышности стихов — не спорю я нимало;
   Но если муза скажет нам:
И мздой свой бедный одр страданье выкупало, —
Такой стишок ее понравится ль ушам?
Как быть! но мой припев: поправь, как хочешь, сам!
   И дай вздохнуть моей ты лени —
Тем боле, что твои совсем некстати пени
За этот добрый стих, в котором смысла нет;
И юность их была, как на могиле цвет!
Здесь свежесть юная и блеск цветочка милый
Противоположе́н унынию могилы;
На гробе расцветя, цветок своей красой
Нам о ничтожности сильней напоминает;
Не украшает он, а только обнажает
   Пред нами ужас гробовой.
И гроба гость, цветок — симво́л для нас унылый,
Что все живет здесь миг, и для одной могилы…
И хитростью…
Мой друг, я не коснусь до первых двух стихов!
В них вся политика видна Наполеона!
И всем известно нам, что, неизбежный ков
Измены, хитрости расставивши близ трона,
Лишь только добивал его громами он.

    Не будь Наполеон —
Разбитый гро́мами охотно я б поставил!
Последние ж стихи смиренно я поправил,
А может быть, еще поправкой и добил:
По ним свободы враг отважною стопою
За всемогуществом шагал от боя к бою!
    Что скажешь? угодил? —
А следующий стих, на ратей переходы
Служа́щий рифмою, я так переменил:
Спешащих раздробить еще престол свободы.
Еще трем карачун; их смуглый мой зоил (Воейков)
На смерть приговорил:
И вслед ему всяк час за ратью рать летела —
И по следам его на место: вслед всяк час
Поставить рожица мне смуглая велела!
   И я исполнил сей приказ!
Уж указуешь путь державною рукой —
Приказано писать: Уж отверзаешь путь.
Перед тобой весь мир — писать: перед тобою
    Мир — весь же зачеркнуть…
Еще на многие стихи он покосился,
    Да я не согласился.