Феромон (ЛП) - Стунич С. М.

Рита Навьер

Не отпускай меня…

Пролог

Светящееся табло на крыше вокзала показывает по очереди время и температуру воздуха. Плюс три по Цельсию. Два часа тридцать шесть минут. Время словно застыло. Я тут меньше часа, а кажется, что полночи прошло.

Стою на пустом перроне, крепко вцепившись в чемодан. Будто там какая-то великая ценность. А на самом деле, я даже не помню, что туда складывала. По-моему, бросала всё, что под руку попадалось. Главное, паспорт взяла. Я инстинктивно сую руку в карман, нащупываю его плотную корочку.

Накрапывает дождь, хотя уже не накрапывает, а льет вовсю. Плащ насквозь мокрый, в туфлях хлюпает, с волос течет ручьем. Но в здание вокзала не захожу. Там люди, а я не хочу, чтобы меня кто-то видел. А то, что дождь — это даже хорошо. Никто не поймет, что я плакала, нет, до сих пор плачу, глотая слезы…

Наконец из громкоговорителя раздался короткий треск помех, а затем женщина-диспетчер объявила: «На первый путь прибывает скорой поезд номер восемьдесят Москва-Благовещенск. Стоянка поезда — две минуты».

Из здания вокзала начинают потихоньку выползать люди. Я отворачиваюсь, хотя никому нет до меня дела.

Вскоре вижу огни приближающегося поезда и нарастающий шум. Вот ночную тишину оглушает мощный гудок. Стуча колесами, тянется состав, мелькают квадраты полутемных окон.

Поезд постепенно сбавляет скорость. Под конец почти ползет и, скрипуче вздрогнув, останавливается.

Мой — четвертый — вагон протягивает в самый конец перрона. И я со всех ног бегу, волоча за собой чемодан.

Проводница меня встречает зевком. Едва успеваю вскарабкаться в тамбур, как поезд трогается. Мимо проплывает вокзал, затем — депо, какие-то постройки, дома и улицы спящего поселка, в котором я жила последние несколько месяцев.

Глядя в окно на исчезающие огни, шепчу еле слышно: прощай. Где-то там остался он…

Мой любимый, мой мучитель, мой палач.

Интересно, как скоро он заметит мой побег? И что почувствует тогда?

Сердце мучительно сжимается, а стук колес заглушает то ли всхлип, то ли стон, сорвавшийся с губ.

Пожалеет ли он обо мне хоть чуть-чуть? Хоть разок? Хоть на секундочку? Или только обрадуется? А, может, подумает: наконец-то избавился от этой ненавистной Зои?

Впрочем, я и сама прекрасно знаю ответ: скорее всего, ему будет глубоко плевать…

На глаза снова наворачиваются слезы. Смахнув их ладонью, я протискиваюсь по узкому проходу к своему купе. Там давно спят. С верхних полок слышно мерное сопение. Поэтому я, стараясь не шуметь, снимаю мокрый плащ и заталкиваю свой чемодан в рундук.

В детстве я обожала ездить в поездах — меня всегда усыпляли покачивания и постукивание колес. Но сегодня мне не спится. Я лежу, свернувшись калачиком, и, укутавшись в одеяло, пытаюсь согреться. Хочу уснуть и забыться хотя бы до утра, но мысли и воспоминания рвут душу.

Еще полтора года назад у меня было всё, о чем только можно мечтать — дом, друзья, любящая семья, блестящие перспективы. А сегодня я — изгой. Меня ненавидят, презирают и не желают знать даже самые родные и близкие люди. От меня отвернулись все, кроме младшей сестренки Алисы, но она — сама еще ребенок.

Мне некуда пойти и не с кем даже просто поговорить. Я бы смогла это вынести, если бы рядом был он. Но он меня оттолкнул. Жестоко и безжалостно. Он тоже меня ненавидит. И, наверное, даже больше, чем другие. Что ж, у него на это хотя бы есть причина. Очень веская причина. Неоспоримая. Я и сама себя ненавижу за то, как поступила с ним.

Если бы только можно было отмотать время назад и сделать всё по-другому…

Я пытаюсь понять, с чего всё началось. В какой момент моя жизнь полетела под откос, и я потеряла всё, что было дорого. Могла ли я тогда поступить иначе?

Закрываю глаза и в мыслях переношусь на полтора года назад…

1

Полтора года назад

На террасе за длинным дубовым столом сидели гости.

Во главе, конечно, папа. Рядом с ним по правую руку — бабушка и дядя Володя, папин старший брат, он у нас врач, точнее, главврач в железнодорожной больнице. Дальше — пара знакомых лиц из прокуратуры, их имена я подзабыла. Слева от папы — я, затем Денисовы, Сан Саныч и его жена. Раньше он тоже работал с папой в прокуратуре, но уже года четыре как судья. Ну и замыкал круг Иван Федорович Кирсанов, он — полковник, командир местной воинской части и живет в соседнем коттедже. Наши участки разделяет только невысокий штакетник.

С папой они дружат очень давно. Ездят вместе на рыбалку и охоту. По субботам парятся в бане. Они и внешне чем-то похожи: высокие, мощные, суровые, даже грозные. Бабушка говорит про них: «Нашли же друг друга два солдафона».

Когда-то жена Ивана Федоровича и моя мама тоже были близкими подругами. Но мама уже десять лет как умерла, болезнь забрала ее у нас. А его жена сбежала с молодым офицером. Теперь они оба одиноки. Хотя у папы есть мы: я и мои младшие сестры, Ася и Алиса. Есть бабушка и родной брат. А у Ивана Федоровича — никого.

— Друзья, — грузно поднимается папа с бокалом коньяка. Он возвышается над столом как скала. — Кое-кто, помнится, фыркал, мол, нет у меня сына, одни девчонки. Некому, дескать, пойти по стопам отца. Так вот, скажу я вам, этот кое-кто сильно ошибался. Моя Зоя не только поступила сама в Москву! На юридический! Но и второй курс подряд закончила на отлично. Так-то! Растет моя смена, гордость моя!

Гости тут же устремили на меня радостные взгляды и давай поддакивать и чокаться бокалами.

— Молодец Зоя! Наш человек! Так держать! За тебя!

А я в этот момент как раз жевала шашлык и могла только смущенно улыбаться с набитым ртом.

Папа закатил эту пирушку в мою честь. Утренним поездом я приехала домой на каникулы, сдав сессию раньше срока. И да, папа не соврал — на одни пятерки. Но от всеобщего внимания и хвалебных речей мне стало неловко. Да и заскучала я быстро. Поэтому вскоре, извинившись, тихонько выбралась из-за стола и пошла к сестрам. Их ко «взрослому столу» папа еще не пускал. Да и меня сегодня с гостями усадили впервые.

«Гордись, тебя удостоили великой чести, а мы пока не доросли», — ерничала Ася.

Я поднялась на второй этаж, однако ни Асю, ни Алису в доме не нашла. В общем-то, ничего удивительного. У них ведь тоже каникулы. На улице лето. Жара. Кому охота в такую погоду дома сидеть? Наверное, пошли купаться, рассудила я. Прошлым летом мы круглыми днями пропадали на пляже: плескались, загорали, дурачились.

Наш коттеджный поселок располагался как раз у самого залива. А от нашего дома — буквально семь минут пешком по тропинке через небольшой пролесок и вот он, берег.

Я немного послонялась без дела, повалялась в гамаке на заднем дворе, а потом решила — тоже пойду искупаюсь. Может, как раз и девчонок там встречу.

Надела купальник. Он у меня сплошной, и Аська называет его костюмом утенка за желтый цвет и махровую ткань. Но он неожиданно оказался маловат — грудь в нем стала выглядеть приплюснутой. Пару лет назад меня бы это привело в восторг — я тогда сильно комплексовала, что у меня всё плоско и страстно хотела, чтобы хоть какие-то формы появились. Но сейчас стояла перед зеркалом в замешательстве. А затем достала мамин купальник, старый, но симпатичный — в бело-синюю полоску, с раздельным верхом и низом. А вот он был, наоборот, мне немного большеват. Но я нашлась — нижнюю часть затянула вязочками потуже, а в каждую чашечку лифа вложила по свернутому носку. Покрутилась перед зеркалом и осталась вполне довольна. Выглядело очень даже ничего.

Сверху натянула легкий сарафан и побежала к заливу. Правда, сестер там не обнаружила. И вообще никого. Приуныв, я побродила в одиночестве вдоль сонного берега.

Не то, чтобы я обиделась на сестер, но могли бы и подождать меня. Я ведь так по ним соскучилась. Все-таки несколько месяцев не виделись и из-за папиных гостей даже не успели толком пообщаться.