Гай Орловский - Ричард Длинные Руки — император

Меня трясло сильнее, чем их, уж я-то понимаю, что это вообще нечто невообразимое, может быть, сгустки времени или довремени, а может быть, простые симбионты-паразиты, как в наших телах большинство бактерий, хотя вполне допустимо, что то и другое одновременно.

— А вам какие ответы? — поинтересовался я. — Может быть, они идут с обеда!..

Впереди из стены стреляют длинные синие молнии, но гаснут, не достигают противоположной стены.

Норберт проговорил напряженным, как тетива на готовом к бою луке, голосом:

— Колдовство…

— Да, — согласился я, — еще какое. Но это внутреннее колдовство. Что-то синхронизирует или вообще… Пойдемте! Обидно, но на нас внимания не обратит.

Он пробормотал:

— А вот мне как-то не обидно.

Сэр Альбрехт, уже полностью придя в себя, сказал наставительно:

— Гордости у вас маловато, дорогой барон. Для рыцаря минус, но для выживания зело, как непонятно, но ясно, хоть и туманно выражается наше его величество.

Он умолк, с каждым шагом воздух становится все горячее, я начал щуриться, с тревогой подумывал, как переносят другие, если даже я, такой орел, и то чувствую некоторые неудобства.

Альбрехт догнал, спросил негромко:

— Что-то легко идем. Слишком. Неужели их здесь так мало?

— Мало? — спросил я. — Да здесь могла бы поместиться целая армия! Но, скорее всего, филигоны сейчас в бою с бароном Келляве.

Он взглянул остро.

— Вы велели ему напасть на крепость?

— Да, — ответил я тяжело. — Он должен был взять всех, кто способен держать в руках оружие. Нужно было ударить в тот момент, когда Маркус откроет зев для новых пленных. Если факелов наделают много, то у них есть шанс.

Он подумал, буркнул:

— У них даже больше шансов, чем у нас, верно?

— Потому орлы здесь, — ответил я, — а там всего лишь соколы.

Жар стал невыносимым, впереди пещера, с потолка свисают ярко-красные, как гланды, сталактиты, но все же это не сталактиты, а скорее полипы.

Альбрехт с недоумением смотрел, как все это на потолке шевелится, сокращается, подрагивает, как желе, появляются и пропадают вздутия, а Норберт, догнав нас, охнул:

— Это что… на стенах?

Посреди пещеры медленно и неспешно кипит, почти не булькая, металл в жидком виде, а у стен поднимается тяжелым валом и трудно ползет вверх до самого потолка, где исчезает, то ли вливается там в стены, тс ли в свод.

— Ну и что, — сказал я нервно, — предполагаю, этс всего лишь машинный зал… как я считаю. Рабочее помещение. Для простых. Низших по рангу.

За нашими спинами сказал с отвращением тяжел(дышащий сэр Тамплиер:

— Так чего мы здесь? Если здесь для простолюдин-ных филигонов? Я желаю драться только с их рыцарями!

— Я тоже, — поддержал Альбрехт заносчиво, — еще провоняемся простолюдинами!

Я зыркнул искоса, кого это из нас пародирует, надеюсь, не меня, а Боудеррия сказала звонким голосом:

— Наверх!

— Наверх, — согласился я, — так наверх. К вершинам власти. Пусть чужой, но вершины есть вершины! Даже такие, как эльбрусьи, которые никому не нужны…

Не договорив, я выхватил у нее факел и сунул в узкую щель справа. Там тонко запищало, я увидел лицо ослепленного филигона, тут же всадил в него меч и вытащил, как нанизанную на прут крысу.

Щель моментально схлопнулась, не оставив следа. Тамплиер одним взмахом отрубил филигону голову и пинком отшвырнул, а Норберт озадаченно щупал стену в поисках щели.

— Будьте внимательнее, — велел я. — Мы не филигоны, мы должны уметь моментально приспосабливаться к изменениям!

Они умолкли, а я на бегу подумал, что филигоны в силу своей неразумности быстро меняться не могут, а только вместе с климатом, вообще ничего изобретать не могут, а создают только, как у нас создают свои цивилизации муравьи, термиты, пчелы, даже бобры.

Разниц�